​​«Нуучча»: Все мы животные

Главный смотр отечественного кино «Кинотавр» вновь привлек внимание к якутской кинематографии, представив новую ленту, которая уже метит в призеры. В прошлом году фестиваль покорило ошеломительное «Пугало» Дмитрия Давыдова, а теперь в программе — картина «Нуучча» (в переводе с якутского это означает «русский»), снятая местным режиссером Владимиром Мункуевым, но при поддержке московских продюсеров. Эта работа, как и ее сюжет, посвящена сложному и болезненному переплетению двух культур — якутской и русской. Разбираемся в деталях этого проекта.

Визуально время действия определить сложно: для столичного зрителя Якутия всегда выглядит одинаково далекой, экзотичной и загадочной. Однако, согласно официальному синопсису, это конец XIX века. Впрочем, можно предположить, что и сегодня в отдаленных якутских поселениях жизнь течет так же патриархально, как у героев «Нууччи». Главные персонажи — Хабджий (Павел Колесов), которого русские для удобства называют Василием, и его супруга Керемес (Ирина Михайлова). Их существование сложно назвать жизнью — это скорее борьба за выживание, где альтернативы попросту нет. Из хозяйства — одна корова на двоих. Рыбалка не приносит улова, сено для скота не растет, а зима неумолимо приближается, делая голодную смерть вполне реальной угрозой. К материальной нищете добавляется и горе от потери двух детей — пара остается бездетной. Местный князек, которому Хабджий безоговорочно подчиняется, не спешит помогать: он уже предоставил кров, и этого, по его мнению, достаточно. Однажды герой отправляется к князю просить еды и возвращается не с мукой, которую ему обещали, а с русским каторжником Костей (Сергей Гилев). Этот нахлебник, отойдя от тяжелого похмелья, начинает нехотя помогать по хозяйству, подолгу заслушивается мелодией карманной музыкальной шкатулки, добывает рыбу и привносит в традиционный уклад разрушительную, но живую энергию.

Любая попытка взглянуть на «Нууччу» без восхищения рискует показаться снобизмом. Долгое время к якутскому кино относились как к самобытной, но все же любительской истории: мол, снимают за копейки для своих же. Ситуация начала меняться в прошлом году, когда «Пугало» взяло главный приз «Кинотавра». Этот мистический триллер о целительнице, на которой лежит проклятие, сложно было назвать сугубо якутским, но и представить его вне культурного контекста республики Саха было невозможно. И все же даже после этой победы интерес со стороны «материка» часто напоминал снисходительное внимание богатого барина, удивившегося, что крепостной обучился грамоте: мол, как же фильм с бюджетом в полтора миллиона рублей обошел наши дорогостоящие проекты? Похвала была сродни отеческому поглаживанию по головке.

В таком пренебрежении проступают черты, казалось бы, чуждые русскому ментальности, — колониализм. Ведь у нас не было заморских колоний, как у Британии или Португалии. Однако Российская империя веками использовала колониальные методы, осваивая огромные территории и «придавая покорности» коренные народы. Фильм «Нуучча» точно и пронзительно показывает эту внушенную веками покорность. Хабджий и Керемес не обременены непосильным оброком — с них просто нечего взять. Давление центра чувствуется опосредованно, почти неосязаемо. Проводником чужеродного влияния становится, казалось бы, самый униженный персонаж, но даже он обладает привилегией по праву рождения. Само прозвище «нуучча», которое якуты произносят с оттенком презрения, вынесено в заголовок. И именно персонаж Сергея Гилева (уже знакомого зрителю по роли в сериале «Чики»), наделенный злодейской, но не карикатурной аурой, оказывается носителем самой сильной воли. Исход предрешен: русский в Якутии, движимый инстинктами хищника, возьмет свое, ощущая себя на вершине пищевой цепочки.

«Нуучча» — это не только разговор о колонизации Сибири, но и глубокое погружение в эпоху, где главными были не бытовые проблемы, а вопросы выживания: где найти пропитание, как не замерзнуть и оставить потомство. Осознание того, как мало мы, как цивилизация, ушли от первобытных времен, пугает. И дело не только в хроническом недоедании Хабджия и Керемес. В суровых климатических условиях человек, оставаясь социальным существом, по сути, превращается в примата, подчиненного инстинктам. Конечно, это взгляд избалованного горожанина, но пропасть между современным человеком и героями фильма кажется огромной — будто мы разные биологические виды. Это жуткое ощущение фильм мастерски создает, показывая, какое множество навыков нужно было иметь для поддержания жизнедеятельности: собирать мох для теплоизоляции, косить сено вручную, доить корову и надеяться на улов в примитивные ловушки.

Вера в картине играет ключевую роль. Якутское язычество причудливо переплетается с православием: призывают шаманов, но на детские могилы ставят кресты; верят в духов, но словно до конца им не доверяют. Судьбы героев подвластны неким высшим силам. Забытый улус неожиданно оживает именно с появлением измученного каторгой русского. До Кости не ловилась рыба, гибли дети, но стоило ему взяться за дело, как река наполнилась уловом, а в доме наметилось прибавление. Подчеркивается и бесправное положение женщины в якутском обществе (за исключением властной матери князя, которую по ее воле хоронят заживо). Русский, чувствуя эту беззащитность, совершает насилие. Эта страшная сцена приводит к финалу, где дом вновь полон, но уже утратил свой исконный уклад. Парадоксально, но якутский режиссер Владимир Мункуев, чей дебют «Чувак» полюбился зрителю, а второй фильм создан при участии московских продюсеров, исследует тему, где на родине можно оказаться чужим, а на чужбине — своим. Кажется, за эту сложную и глубокую художественную мысль «Нууччу» просто обязаны отметить на «Кинотавре».

Еще больше якутских фильмов — в специальной подборке на Okko.