Онлайн-дискуссия «О чем новый театр» при поддержке Сбера, «Золотой Маски» и Оkkо
В День театра Сбер, онлайн-кинотеатр Okko и фестиваль «Золотая маска» провели в Telegram дискуссию, посвященную трансформациям современного театра. Михаил Зыгарь, Макар Кожухов, Валерий Печейкин, Юрий Муравицкий и Варвара Шмыкова поговорили о новых жанрах, технологиях и форматах. Модератором выступил театральный критик Алексей Киселев. Предлагаем вашему вниманию текстовую версию этого разговора.
Кто участвовал в дискуссии:
— Михаил Зыгарь, журналист, писатель и создатель Мобильного художественного театра;
— Валерий Печейкин, драматург;
— Макар Кожухов, директор по контенту Okko;
— Юрий Муравицкий, режиссер и драматург;
— Варвара Шмыкова, актриса, известная по сериалу «Чики».
Сейчас идет фестиваль «Золотая Маска», многолетним партнером которого выступает Сбер. В апреле станут известны его итоги: наградят лучшие спектакли прошедшего сезона. Параллельно проходит обширная программа мероприятий, включая дискуссионную, где Сбер также принимает участие.
Чтобы понять, какие процессы происходят в театральной среде сегодня, стоит начать с технологий — тех самых, что позволяют нам, например, вести эту трансляцию.
Алексей Киселев — Не теряет ли театр свою суть, переходя в онлайн или существуя внутри приложения?
В первую очередь, мне интересно, как на этот вопрос отвечает для себя Макар Кожухов из Okko. В начале пандемии сервис анонсировал несколько видеоспектаклей, которые изначально создавались и снимались именно для цифрового показа. Это не просто записи сценических версий, а постановки, снятые качественной кинотехникой специально для онлайна. Тогда и разгорелась дискуссия, которая до сих пор не пришла к единому знаменателю: можно ли это считать театром? Макар, как в Okko обсуждают эту тему?
Макар Кожухов — Думаю, этот спор будет бесконечным, ведь единого мнения не существует. Безусловно, создатели онлайн-спектаклей переживают, что теряется та самая магия живого контакта и энергия зала. Но в Okko мы считаем, что современный ритм жизни и технологии делают поход в театр вещью почти элитарной — нужно время и деньги. Я, как большой поклонник классического театра, хочу, чтобы этот мир стал доступнее для тех, кто по разным причинам не может посещать постановки. Вместе со Сбером мы запускаем много интересных проектов, включая совместные с «Золотой Маской»: делаем онлайн-трансляции и показы видеоверсий.
Но мы не ограничиваемся только этим. В рамках проекта Okko Театр мы занимаемся собственным производством. Например, выпустили несколько спектаклей с Иваном Вырыпаевым. Это истории, которые изначально писались, игрались и снимались киноязыком. Если делать продукт на грани фильма и спектакля, используя все возможности съемки, зритель откликается гораздо активнее.
Алексей Киселев — Интересно услышать и другую точку зрения. Юрий Муравицкий, режиссер, работающий с живым театром на постоянной основе. Что ты ответишь, если тебе предложат сделать видеоверсию или постановку в диджитал-формате? При каких условиях такое может считаться театром? Или же, на твой взгляд, это неразрешимое противоречие, и театр всегда должен быть исключительно живым?
Юрий Муравицкий — Я не ортодокс и не считаю, что театр — это только живые актеры и зрители в едином пространстве.
Для меня ключевое в театре — эффект присутствия. И его можно достичь даже онлайн или при просмотре записи. Важно понимать разницу: кино создает иную реальность, а записанный театр — это фиксация реальности. Ты чувствуешь это, по-другому вовлекаешься в видеоспектакли или трансляции, нежели в кинофильмы.
Мне кажется, это принципиальный момент. Многие спрашивают, в чем отличие кино от записанного на видео театра. Ответ — в ощущении сопричастности, в переживании подлинности происходящего. Поэтому мне эта тема очень интересна. За время пандемии я посмотрел несколько любопытных спектаклей в разных онлайн-форматах. И думаю, что это направление будет развиваться, это вполне полноценный театр.
Алексей Киселев — Кто-то придерживается иного мнения?
Валерий Печейкин — Скажу так: для меня здесь, в каком-то смысле, и спора-то нет. Это как спрашивать, человек ли женщина. Конечно, да. Театр ли спектакль, записанный на видео? Безусловно, театр, только с иным набором измерений. Но, чтобы дискуссия не была слишком гладкой, замечу: ничто не заменит настоящий театр. Традиционный театр — это необходимость выйти из дома, это живая очередь в буфет, это социализация. Это тот самый эффект присутствия: в кино актеры уже «отмучились» и отдыхают дома, а в театре вы мучаетесь или радуетесь вместе с ними. Этого цифра не заменит.
Михаил Зыгарь — Позвольте вступить. Для начала скажу, что я в шоке от слов нашего модератора Алексея Киселева. Ты говоришь «живой» театр. То есть, я правильно понимаю, что все остальное — мертвый? Где актер не выходит на подмостки — это мертвечина? И тогда огромное количество людей, включая нас с тобой, которые делают мобильный проект (МХТ), занимаются каким-то мертвым симулякром? Я категорически не согласен. Я, в отличие от почти всех здесь присутствующих, человек не из театральной среды. Никогда театром не занимался. Моя сфера — производство разного рода диджитал-контента. Много лет я стремился создавать новые экспериментальные формы общения с аудиторией с помощью технологий. Мне часто казалось, что технологии (и программисты как их создатели) обгоняют творческих людей. Художники и креативщики не всегда поспевают за тем, как быстро меняются привычки публики под влиянием новых инструментов.
Придумывая разные форматы, я в какой-то момент осознал, что жанр, которым я начал заниматься, — это и есть театр. Я не ставил себе такую цель специально. Просто понял: когда аудитория в режиме реального времени смотрит, слушает, достраивает образы у себя в голове, взаимодействует с контентом (частично созданным заранее, частично разворачивающимся в телефоне и на улицах города), и сама становится соавтором происходящего — это ни что иное, как театр. Так родился Мобильный художественный театр, которым мы с большой командой (включая Алексея) занимаемся уже два с половиной года. Мне кажется, сам вопрос, с которого ты начал, изначально некорректен. Согласен, что очередь в буфет неповторима. Но точно так же любители развлечений прошлых эпох могли бы ностальгировать по публичным казням на площадях в XVIII веке, утверждая, что с этим не сравнится ничто.
Алексей Киселев — В этом что-то есть.
Михаил Зыгарь — Безусловно. Но у каждого массового зрелища, у каждого популярного искусства есть свои уникальные прелести и ценности, которые неповторимы. И это не делает их «живее» или «мертвее», или лучше новых форм.
Валерий Печейкин — Добавлю, чтобы совсем не прослыть бумером. Был Колизей с его жестокими зрелищами, а сегодня Колизей стал цифровым. Недавно в рунете все обсуждали одно интервью — это своего рода цифровой Колизей. В твоем монологе, Михаил, прозвучала важная мысль о соавторстве зрителя. Но в физическом театре, прежде чем стать соавтором, зритель должен выйти из дома, одеться, прийти в пространство, встретить других людей. Для него это целая церемония, и эти измерения нельзя сбрасывать со счетов.
Михаил Зыгарь — Валерий упрощает...
Алексей Киселев — Валерий намеренно создает напряжение в разговоре. Он, как драматург, понимает, что нужен острый сюжетный поворот.
Обратите внимание на то, что сейчас произошло. Валерий извинялся за термины. Раньше было просто слово «театр», и все понимали, о чем речь. Сегодня нам приходится уточнять: существует диджитал-театр, который, как справедливо говорит Михаил, тоже живой. А есть тот, что был раньше, и ему тоже нужен эпитет. «Живой» уже не подходит — это обидит представителей цифрового театра. Значит, нужны определения: «физический», «реальный», «офлайн». Мы в ситуации, когда общепринятого термина еще нет, и мы пытаемся подобрать толерантный.
Валерий Печейкин — Слово «офлайн» обижает традиционный театр.
Алексей Киселев — Вот в такой ситуации мы сейчас и находимся.
Валерий Печейкин — Самое интересное, что, например, Мобильный художественный театр — он как раз офлайн. Для него зрителю тоже нужно собраться, одеться и выйти на улицу, а не сидеть дома в трусах. Так что все не так радикально противоположно.
Макар Кожухов — Думаю, нам нужно разделить весь театр на тот, что смотришь на экране, и всё остальное. Потому что то, чем занимается Михаил или Федя Елютин (на улице или где бы то ни было), и традиционный (не обижайтесь на это слово) театр, где зрители сидят в зале, — это всё же про физическое присутствие.
Михаил Зыгарь — Слово «традиционный» мне как раз нравится. Оно точное.
Алексей Киселев — Честно говоря, Миш, я не вижу глобальной разницы в подходах между тем, что делаешь ты, и театром в зале. Это гораздо ближе друг к другу, чем просмотр спектакля на экране.
Михаил Зыгарь — Я тоже так думаю.
Макар Кожухов — Вот мы и определили водораздел: есть физический эффект присутствия, а есть просмотр с экрана.
Варвара Шмыкова — ...я, как студентка Виктора Рыжакова, часто вспоминаю его слова. Перед спектаклем он обычно говорит: «Театр — это не пьеса, не режиссеры, не актеры и даже не здание. И не конкретная постановка. Театр — это не зрители и не цеха. Театр — это то, что рождается между зрителями и тем, что происходит на сцене». И это важная штука. Например, в проекте Миши и Леши, в Мобильном художественном театре, аудиодорожка же не меняется.
Михаил Зыгарь — Но улица вокруг может меняться.
Алексей Киселев — Это точно.
Валерий Печейкин — Или законы.
Алексей Киселев — Это такая же часть...
Варвара Шмыкова — Я не спорю. Но я как актриса говорю: я же не улица и не архитектура.
Алексей Киселев — Варвара, замечание не совсем по делу. Я как раз хотел перейти к следующей теме — соавторству города. Это делает Мобильный художественный театр. Но он не единственный пример. Вообще-то еще 20-е годы прошлого века ознаменовались появлением специфик-театра, и это не новость. И давно пора, я готов это защищать, ввести на «Золотой Маске» номинацию «Театр не на сцене». Когда действие происходит на улице, в парке или подвале, пространство становится полноправным соавтором. Это интересный феномен, до конца не осмысленный. Интересно, почему театральных художников перестала устраивать сцена-коробка? В ней ведь тоже можно творить чудеса. С чем связан активный выход театра во все возможные пространства — цифровые, городские, внесценические? Почему он там уже вполне освоился? Вот что думает, например...
Варвара Шмыкова — Могу предположить. Я, конечно, не эксперт. Но артист или режиссер постоянно ищет в себе новые грани, пытается придумать что-то свежее. И пространство здесь — мощный инструмент. Оно влияет на ход событий, может стать отдельным персонажем. А классическая сцена-коробка — это очень привычно. Мне кажется, художники, которые уходят в подвалы, на улицы, рынки или просто бродят по Москве, просто пытаются найти что-то необычное, вот и всё.
Валерий Печейкин — А мне кажется, что деятели театра выходят на те улицы, которые кажутся им безопасными и не слишком зарегулированными. Если пространство города жестко регламентировано и предназначено только для транзита, театр вряд ли туда пойдет. Или если на улице постоянно происходит нечто непредсказуемое: дождь, снег, внезапный велопарад — это тоже усложняет задачу. Поэтому маленькие инди-проекты чаще выбирают места с низким коэффициентом неопределенности, но при этом достаточно живые. Я сам бывал на таких спектаклях. Меня всегда водили по относительно безопасным маршрутам, потому что мир — штука непредсказуемая.
Михаил Зыгарь — Как человек, который занимается именно внесценическими спектаклями, скажу: когда мы придумываем новую историю, мы в последнюю очередь думаем о том, как найти тихую, неизменную и максимально безопасную площадку. Наоборот, интересно выходить на оживленные места.
Валерий Печейкин — Зритель в первую очередь думает о безопасности, поверь. В театре точно безопасно, и снег не идет.
Михаил Зыгарь — Могу тебя заверить: создавая эти спектакли, мы не стремимся подвергнуть зрителя опасности и, конечно, не рискуем его жизнью, мы это тщательно продумываем. Но если выделять главный критерий выхода за пределы сцены, о котором спрашивал Леша, я бы никогда не назвал это первым. Как человек, никогда в «коробке» не работавший, скажу: здесь нет никакого противостояния. Я обожаю сценический театр и никогда не считал то, что делаю мы, его конкурентом или альтернативой. Это просто другое. Уличный театр — это давно существующий жанр, который развивается по своим законам. И он будет развиваться параллельно. Как есть спектакли о любви и о любви к родине, и они не мешают друг другу.
Алексей Киселев — Я и не противопоставлял.
Михаил Зыгарь — Это абсолютно разные вещи, они будут развиваться не конкурируя. Это не противоречивые жанры.
Юрий Муравицкий — Я сейчас как представитель «традиционного театра в коробке» (в контексте нашей дискуссии), ставлю «Вишневый сад» Чехова в театре. Но при этом я долго занимался уличным театром и хочу сказать: карнавальная, дионисийская культура, изначально заложенная в театре, всегда существовала в открытых пространствах. И она достаточно небезопасна. Я не говорю уже об обрядовом театре. Так что в тенденции выхода в открытое пространство нет ничего кардинально нового, скорее вспоминание старого, возвращение к истокам. Мне же сейчас интересно, как эту дионисийскую энергию вернуть обратно в коробку, в здание театра.
Валерий Печейкин — Ну при 50%-ной рассадке.
Алексей Киселев — Следующий момент. Последние 200 лет театр существовал как искусство, куда ходили прежде всего ради конкретных артистов, их игры. Театр — искусство артистов. Драматурги и режиссеры работали для них. В XX веке появилась конкуренция с режиссерским театром. И сегодня театр до сих пор во многом режиссерский. Меняется ли ситуация в 20-е годы XXI века? Какова роль актера сегодня? Насколько он по-прежнему магнит для публики? Какие силы конкурируют с этим магнитом? Что еще притягивает людей в новый театр?
Варвара Шмыкова — Мне не очень близка идея, что полные залы собираются ради одного человека. Наверное, такое бывает... Но мне кажется странным, когда огромная театральная машина работает, а все лавры достаются кому-то одному. Думаю, это устаревший подход. Лично я иду в театр за соучастием. Необязательно даже, чтобы на сцене были артисты. Это может быть технически сложный спектакль, или с участием непрофессионалов, или вообще без них — например, выставка. В первую очередь хочется встретиться с высказыванием автора, чтобы получить ответы на свои вопросы, а не просто наблюдать за чьей-то виртуозной игрой. Мне кажется, это сейчас не так интересно. Например, театр Павловича, Вики Приваловой, Саши Андрияшкина (социальный театр) или Мобильный художественный театр, где ты идешь по улице, а действие разворачивается у тебя в голове. Сиюминутность момента, когда улица меняется, проходят люди, случается что-то непредвиденное, подкупает гораздо больше, чем годами отточенное мастерство.
Валерий Печейкин — А еще у актеров есть инстаграм. Присутствие актера не только на сцене, но и каждый день в сторис стало гораздо значимее, чем два века назад.
Алексей Киселев — Но инстаграм есть не только у актеров. У режиссеров и художников тоже. Но у актеров он популярнее.
Валерий Печейкин — Конечно, потому что они хорошо выглядят.
Варвара Шмыкова — Инстаграм — интересная тема. Не знаю, как вы, но я отношусь к нему серьезно. Это тоже своего рода театр, представление. Мне хочется верить, что я веду его именно так. Это часть современности, перетекшая в диджитал. Можно постить котиков и еду, а можно, как Валера, делать утро и вечер подписчиков лучше своими картинками.
Михаил Зыгарь — Полностью поддерживаю Варвару, инстаграм — это арт-платформа, дающая отличный доступ к огромной аудитории, если относиться к ней соответственно. Ты там работаешь — как режиссер, актер, кто угодно.
Леша, отвечу на твой вопрос. Недавно мы с нашим уважаемым модератором как раз обсуждали роль режиссера в Мобильном художественном театре. И у нас оказались совершенно разные взгляды. Что должен делать режиссер? Работать с актерами, озвучивающими роли, помогать им вжиться в образ? Или это человек, который конструирует зрительский опыт — прорабатывает маршрут, продумывает, как зритель будет воспринимать аудиоспектакль? Это две большие разницы. И если последнее — может, это стоит называть не режиссер, а, скажем, архитектор. Мне кажется, важная разновидность театра — не актерская и не режиссерская, а, возможно, зрительская. Где ключевую роль играют все, кто конструирует образы в голове у зрителя: художники, композиторы. Наш театр — это приложение. Раньше мы работали со звуком и городскими маршрутами, а сейчас развиваем технологии. Скоро у нас выйдет спектакль, который мы готовим вместе со Сбером, используя их VR-наработки. Это будет совсем иной уровень погружения. Премьера не за горами, надеюсь, это будет совершенно новый вид театра, отличный от того, что ориентирован только на звук.
Юрий Муравицкий — Михаил затронул очень важный для меня вопрос. Должен ли режиссер заниматься зрителем, думать о нем, конструировать его внимание? И если Михаил спрашивал, должен ли режиссер заниматься одним или другим, я отвечу: и тем, и другим. И тем, что происходит... и, наверное, прежде всего мы все — и актер, и режиссер, и все участники процесса — должны думать о том, что происходит со зрителем. Мне кажется, наш театр часто слишком эгоцентричен, зациклен на себе. Мы привыкли быть творцами, которым плевать на зрителя: актер занят собой, режиссер — тем, что на сцене, а зритель просто наблюдает. Я считаю это неправильным. Наша главная задача — в хорошем смысле манипулировать зрительским вниманием.
Варвара Шмыкова — Юр, мне просто интересно как у режиссера. Когда делается спектакль, вы параллельно думаете о зрителях: «здесь они должны понять то-то, вот тут — то-то»?
Юрий Муравицкий — «Здесь посмеются, там поплачут».
Варвара Шмыкова — Это слишком поверхностно.
Юрий Муравицкий — Если грубо — то да.
Валерий Печейкин — А первым об этом думает драматург.
Юрий Муравицкий — На самом деле я не считаю это зазорным...
Алексей Киселев — А потом всё идет не по плану.
Юрий Муравицкий — Я считаю, что мы действительно должны думать о том, чтобы «триповал» зритель, а не только актеры и режиссер. Модель, где творцы «трипуют», а зритель просто смотрит, мне странна. Мы отправляем зрителя в путешествие, мы — проводники, следящие, чтобы он не зашел слишком далеко. Вот наша функция: мы своего рода жрецы, обеспечивающие пришедшим определенный опыт, переживание.
Варвара Шмыкова — Это понятно. Но внутри процесса... зрители все разные. И если думать не о своей идее, которая вдохновляет, а о том, что «это поколение не поймет, а то — об этом не знает, в этом театре любят такое, а в том — об этом лучше не говорить»... Это же неправильно.
Алексей Киселев — И что об этом скажет Wonderzine.
Юрий Муравицкий — Я совсем не это имею в виду. Я лишь говорю о том, что, будучи последователем Брехта, если я хочу донести важную для нас (с актерами и драматургом) идею до сознания зрителя, я обязан думать о способах ее передачи. Вот и всё.
Валерий Печейкин — На самом деле так. Только не в театре, а в кино. В театре нет такого жесткого понятия жанра. В кино продюсер сразу спрашивает режиссера: это комедия? На нее можно пойти семьей? С девушкой? Где смеяться? Сколько идет? В кино эти «неприличные» для театра вопросы продюсер отрабатывает жестко. В театре так не принято.
Юрий Муравицкий — Я говорил не о жанре, а об идее. Эпический театр Брехта как раз о том, как важно донести идею до сознания людей, не подстраиваясь и не меняя ее. Думаю, здесь все всё понимают.
Алексей Киселев — Макар, скажите. Мы сейчас как будто на репетиции обсуждаем, как правильно ставить спектакль. Это внутрипрофессиональные вопросы. И вы как будто в них не участвуете, как будто это другая реальность. Мне интересно, всё, что мы говорим, имеет отношение к тому, чем занимается диджитал-театр на экране? Или это параллельные вселенные, и мы говорим немного из прошлого?
Макар Кожухов — Я молчу, потому что я не режиссер, не драматург, не актер. Могу включиться только с обывательской точки зрения, что будет не совсем корректно. Я, в отличие от вас (и частично от Михаила, который иногда по ту сторону баррикад), нахожусь со стороны «показчика». Мы работаем с готовым материалом, наша задача — найти и получить профессионально сделанный результат вашего труда. Поэтому эта часть дискуссии для меня не совсем релевантна.
Алексей Киселев — Существует ли для такого театра (например, онлайн-театра), нацеленного на максимально широкую аудиторию, какой-то ограничительный круг тем и эстетик? Я говорю о самоограничениях. Не о законодательных, а об этических и эстетических. Потому что эта тема сегодня особенно остра и в обществе, и в театре. Я имею в виду так называемую «новую этику». Например, возьмут ли авторитарные режиссерские театры в будущее?
Макар Кожухов — Думаю, обязательно. Если их туда не возьмут, это будет огромная ошибка. Это база, на которую наслаиваются новые тенденции. Честно говоря, я с настороженностью отношусь к условностям, вкладываемым в понятие «новая этика». А что тогда «старая этика»? Когда она сменилась? Мне кажется, вопрос этики каждый для себя решает сам. У нас нет других ограничений, кроме здравого смысла и закона. А дальше — субъективные вещи и вкусовщина тех, кто отбирает контент. Эгоистично скажу, в данном случае — меня. Поэтому нет списка «это мы никогда не покажем, потому что там голые люди или «неправильная» любовь». Если это логично, объяснено и сделано не просто для галочки, то никаких ограничений нет. Надо просто понимать, что у нас огромная аудитория по всей стране. Поймет ли житель отдаленного поселка, случайно зашедший в Okko, спектакль, который ему не близок? Наверное, нет. Ему, скорее, будет понятнее классический Чехов в традиционной постановке. И упрекать его за это нельзя, это тоже нормально, это его вкус.
Алексей Киселев — Я на своей практике иногда сталкиваюсь с новыми этическими требованиями. Например, при составлении титров мне важно узнать у каждого, как писать: режиссер или режиссерка, автор или авторка. Год назад такого не было. Это постепенно меняется. Мне интересно...
Михаил Зыгарь — Леш, это всё частности. Новая этика не только в этом.
Алексей Киселев — Я понимаю, что частности...
Михаил Зыгарь — Сам термин очень плохой.
Алексей Киселев — Я привел пример, чтобы спросить: с чем сегодня сталкивается режиссер? Юра, сталкиваешься ли ты с вещами, которые стало труднее реализовать? Возникают ли вопросы, стоит ли идти тем или иным эстетическим путем, чтобы не нарушить границы артиста или случайно не оскорбить зрителя?
Юрий Муравицкий — Для меня это острый вопрос. Я чувствую, что пространство свободного высказывания сужается. С одной стороны — агрессивный традиционализм, запрещающий трогать прошлое (царей, генсеков, советское). С другой — то, что мы называем ужасным словом «новая этика». Эти ограничения сжимают пространство свободы с двух сторон. Например, в «Тартюфе» в Театре на Таганке у одной актрисы был грим Black Face. Нам уже сказали, что в Европе или США за такое могут сильно осудить. Меня это, с одной стороны, забавляет, с другой — пугает. И насчет вопроса, возьмут ли авторитарные режиссерские театры в будущее... Будущее покажет, и главное — кто возьмет. Потому что это получается не новая этика, а новый авторитаризм: кто-то кого-то может взять или не взять. Нельзя добиваться равноправия, запрещая всё, кроме одной точки зрения.
Алексей Киселев — Можно переформулировать.
Юрий Муравицкий — Я к тому, что это важный момент. Нужно вспомнить, кто такие Джерри Рубин и Эбби Хоффман, лидеры своего движения. Без лидеров движение не существует. Посмотрите на 68-й год, чтобы понять, на каких принципах возникла новая этика.
Алексей Киселев — Посоветую сериал «История Будущего 1968» как раз про 68-й.
Валерий Печейкин — Он идет на экране телефона?
Алексей Киселев — Да.
Михаил Зыгарь — Мне кажется, термина «новая этика» в мире не существует. Это наше доморощенное изобретение из фейсбук-перепалок Наринской и Богомолова. Если же говорить о глобальном этическом дискурсе, то главное там — борьба с насилием. И вопрос: допустимо ли насилие в театре будущего, в искусстве будущего? Ответа нет. Ценности человечества меняются. 150 лет назад нормой была порка детей. Сейчас все понимают, что так делать не надо. Это не значит, что ценности всегда меняются в сторону гуманизма. В спорте, например, 60 лет назад тяжелоатлеты не употребляли убивающую химию. Сейчас это почти невозможно.
Валерий Печейкин — Сейчас они употребляют «новую этику» и поднимают.
Михаил Зыгарь — Сейчас спорт стал менее гуманным и этичным, и никто всерьез с этим не борется. Как изменится отношение к насилию в театре? Возможно, у некогда бесправных актеров и актрис появится больше рычагов против режиссеров-монстров. А может, и нет.
Валерий Печейкин — Конечно, «новая этика» нужна как стероид, чтобы набрать силу (хотя бы информационную) для совладания с патриархальной структурой российского театра. Российский театр гораздо консервативнее манифеста Богомолова. Поэтому то, что мы обсуждаем — его устройство, репертуар, обучение студентов — это суперконсервативные вещи. Я вчера написал себе, чтобы объяснить позицию. Я по первому образованию экономист. Так вот, российский традиционный театр — это сберегательный вклад с минимальной ставкой. Я проверил — 1,8%. Он про традиционные ценности, это гарантированный вклад, в него много вкладывают. Но инфляция (и «новая этика» ее создает) выше этого процента, и традиционный театр это замечает. А новый театр, который мы обсуждаем, — это рисковые инвестиции. Мы либо всё потеряем, либо много заработаем. Рисковые инвестиции даются тем, кто готов рисковать. Немногие сегодня на это идут. Но я всем советую вложиться в тему феминизма. Она как криптовалюта — скачет, но, уверен, будет расти. Если выпустят фемакции, я куплю, сколько смогу.
Алексей Киселев — Сейчас я предлагаю слушателям задать вопросы.
Вопрос из зала, Виктор — Вопрос про риски. Говорим, что нужно делать ставку на феминизм. Это, я так понимаю, запрос к режиссерам? Если ставить спектакль на острые темы, это выстрелит? Мы об этих рисках?
Валерий Печейкин — Мне кажется, это запрос к директорам театров. Они несут риски. Мы, драматурги, несем минимальные.
Вопрос из зала, Виктор — А если по поп-арт-театру. Я из Питера, у нас 43 театра в классике и еще порядка семи интересных поп-арт-театров (скрытых, запрещенных). Как вы считаете, в какую сторону будет развиваться театр в России, в двух столицах? Что ждать в ближайшие два-три года? В какую сферу? Поп-арт — это новое веяние, возможно, есть предпосылки к другим новым веяниям, которых мы еще не видели (театр в баре и т.д.). Может, вы уже слышали о новых тенденциях, а мы, простые обыватели, нет?
Валерий Печейкин — На самом деле всё зависит от того, куда повернет третья волна коронавируса. Без шуток. Пока неясно, пространство будет открываться или закрываться. Это главное.
Алексей Киселев — Театр в баре, вероятно, пока невозможен. Хотя в Петербурге к этому относятся иначе. Я успел съездить зимой и побывать на спектакле Семена Александровского в баре.
