«Наследие»: Манифест ненасилия, или кинопризрак
В онлайн-кинотеатре Okko состоялась премьера драмы «Наследие» — свежей режиссерской работы Романа Михайлова, который подарил нам «Сказку для старых» и «Снег, сестра и росомаха». В основе сценария — его же рассказ из недавно опубликованного сборника «Праздники». Разбираем это аскетичное полотно о деревенском парне, которое одновременно является и гипнотическим сеансом, и своеобразным «политическим» высказыванием.
Размеренное существование поселка нарушает смерть Тихона — пожилого знахаря и колдуна, который исцелял окрестных жителей. За умирающим стариком ухаживал лишь парень по имени Руслан (в роли Олег Чугунов). Тихон взял с него обещание организовать часовую панихиду после кончины. Однако священник отказал, аргументируя это тем, что усопший принадлежал к старообрядцам-беспоповцам. Проводить Тихона приходят только Руслан с другом-боксером — остальные парализованы иррациональным страхом, успев забыть, какую помощь старец оказывал им при жизни. Руслан осознает: если ничего не предпринять, трещина в мироздании останется навсегда. Он решается на отчаянный шаг: сооружает кадило из подручных средств, забирает Библию и собственноручно проводит отпевание.
В центре внимания Михайлова впервые оказываются не привычные ему менты, бандиты или наркозависимые, а подростки из глухой деревни, расположенной в 30 километрах от города. Днем они возятся с автомобилями, а вечера проводят в компании, где под легкий дымок обсуждают Хайдеггера, Ницше и Соловьева, перемежая философию байками о криминальных авторитетах. Режиссер не обходит стороной и мелодраму: одна из сюжетных линий — юношеская любовь. На городской дискотеке Руслан встречает старшеклассницу, и чувство вспыхивает мгновенно. На первый взгляд, это может показаться избитым приемом, но в контексте фильма этому абсолютно веришь. Миры Михайлова всегда полны загадок — вспомнить хотя бы удивительную связь, возникшую между ментом и пастором в «Снеге, сестре и росомахе» после случайного телефонного звонка.
Особого внимания заслуживает продолжительная сцена в клубе, производящая мощнейшее впечатление. Именно здесь наиболее ярко проявляется уникальная черта режиссерского почерка Михайлова — умение погружать зрителя в состояние легкого гипноза, затягивая его внутрь экрана. Это неповторимый опыт. Камера медленно и вдумчиво скользит по лицам посетителей и деталям интерьера, а звуковое сопровождение с гитарными риффами и едва уловимым эмбиентом лишь усиливает эффект транса. В памяти всплывает сцена из «Злых улиц» Скорсезе, где подвыпивший герой Де Ниро в замедленной съемке движется вдоль барной стойки. Однако если у классика этот эпизод выделяется на фоне реализма, то Михайлов выдерживает подобную стилистику на протяжении всего фильма. Неслучайно автор характеризует свои творения как «записанные сновидения».
Три картины позволили режиссеру обрести узнаваемый визуальный почерк. В «Наследии» уличные зимние пейзажи выдержаны в приглушенно-синих тонах, знакомых по «Сказке для старых», а интерьеры залиты рассеянным галогенным светом, как в «Снеге, сестре и росомахе». Это говорит о том, что Михайлов намеренно уходит от натуралистичности, доминирующей в современном российском кино, работая с образами призрачности и невесомости. При этом называть его кино сюрреалистичным было бы не совсем точно — тот скорее исследует внутренние ландшафты психики, тогда как Михайлов склонен к более масштабным, трансцендентальным обобщениям. Он — один из немногих, кто привнес в кинематограф мистический и эзотерический опыт, сделав его основой своего творчества.
Сам постановщик охарактеризовал ленту как «манифест», что на первый взгляд удивляет. Ведь манифест обычно подразумевает четкую декларацию идей, публицистическую ясность. Михайлов же далек от прямолинейности, и в этом парадоксе — уникальность «Наследия». Фильм воздействует одновременно и на чувственном уровне, подкупая зрителя живым юмором и киноязыком, и на смысловом, где ключевая идея раскрывается неочевидными, косвенными путями.
В образе Руслана предстает новый для современности герой — борец с несправедливостью, выбирающий методы ненасильственные, но с позиции общепринятой морали «запретные». По сути, перед нами глубоко христианский персонаж, берущий на себя грех ради отпевания старца. В этой связи напрашивается параллель с культовым героем 90-х — Данилой Багровым, человеком, исповедовавшим насилие и месть. Михайлов, возможно, и неосознанно, проводит рифму: Руслан, как и персонаж Бодрова, в одиночестве готовит свое «оружие» перед решающим испытанием. Только вместо обреза у него — кадило.
На счету автора уже готовая четвертая картина, а работа над пятой, судя по всему, в самом разгаре. Поражает не только продуктивность режиссера, но и то, что его фильмы не становятся штамповкой на конвейере. Секрет, вероятно, кроется в тех самых магических потоках, срез которых Михайлов и превращает в кино.
